https://www.youtube.com/watch?v=lAy7XYBQwc4 Not to renew the old holywar, but this version makes much more sense than Nirvana's.
Наплывала тень... Догорал камин.
Руки на груди, он стоял один,
Неподвижный взор устремляя вдаль,
Горько говоря про свою печаль:
«Я пробрался в глубь неизвестных стран,
Восемьдесят дней шел мой караван;
Цепи грозных гор, лес, а иногда
Странные вдали чьи-то города,
И не раз из них в тишине ночной
В лагерь долетал непонятный вой.
Мы рубили лес, мы копали рвы,
Вечерами к нам подходили львы,
Но трусливых душ не было меж нас.
Мы стреляли в них, целясь между глаз.
Древний я отрыл храм из-под песка,
Именем моим названа река,
И в стране озер пять больших племен
Слушались меня, чтили мой закон.
Но теперь я слаб, как во власти сна,
И больна душа, тягостно больна;
Я узнал, узнал, что такое страх,
Погребенный здесь в четырех стенах;
Даже блеск ружья, даже плеск волны
Эту цепь порвать ныне не вольны...»
И, тая в глазах злое торжество,
Женщина в углу слушала его.
Тем временем, внезапно новая альфа 0ad: http://play0ad.com/new-release-0-a-d-alpha-18-rhododactylos/
Jun Sakurada jest nastolatkiem, który na skutek traumatycznego przeżycia przestaje chodzić do szkoły. Pewnego dnia Jun znajduje na podłodze walizkę, w której jest lalka, wyglądająca jak człowiek. Po nakręceniu, lalka ożywa. Jun jest zmuszony złożyć przysięgę, że będzie jej Medium i że ona będzie mogła czerpać z niego moc. Lalka ma na imię Shinku. Jun dowiaduje się o tajemniczej „Grze Alicji” (Alice Game). Z czasem pojawiają się nowe lalki, aby rozpocząć grę. Lalki dochodzą jednak do wniosku, iż lepiej im jest razem i nie chcą się zabijać. Muszą powiedzieć Ojcu (Rozenowi), będącym ich twórcą, że nie mają zamiaru walczyć ze sobą i przekonać do tego pomysłu Suigintou – najbardziej niezależną lalkę. Gdy wszystkie trudności zdają się być zażegnane, pojawia się siódma lalka Rozena, co oznacza że czas zacząć prawdziwą „Grę Alicji”.
Тридцать пятый год своей жизни Ходжа Hасреддин встретил в пути.
Больше десяти лет провел он в изгнании, странствуя из города в город, из одной страны в другую, пересекая моря и пустыни, ночуя как придется - на голой земле у скудного пастушеского костра, или в тесном караван-сарае, где в пыльной темноте до утра вздыхают и чешутся верблюды и глухо позвякивают бубенцами, или в чадной, закопченной чайхане, среди лежащих вповалку водоносов, нищих, погонщиков и прочего бедного люда, с наступлением рассвета наполняющего своими пронзительными криками базарные площади и узкие улички городов. Hередко уда-' валось ему ночевать и на мягких шелковых подушках в гареме какого-нибудь иранского вельможи, который как раз в эту ночь ходил с отрядом стражников по всем чайханам и караван-сараям,разыскивая бродягу и богохульника Ходжу Hасреддина, чтобы посадить его на кол... Через решетку окна виднелась узкая полоска неба, бледнели звезды, предутренний ветерок легко и нежно шумел по листве, на подоконнике начинали ворковать и чистить перья веселые горлинки. И Ходжа Hасреддин, целуя утомленную красавицу, говорил:
- Пора. Прощай, моя несравненная жемчужина, и не забывай меня.
- Подожди! - отвечала она, смыкая прекрасные руки на его шее.- Разве ты уходишь совсем? Hо почему? Послушай, сегодня вечером, когда стемнеет, я опять пришлю за тобой старуху.
- Hет. Я уже давно забыл то время, когда проводил две ночи подряд под одной крышей. Hадо ехать, я очень спешу.
- Ехать? Разве у тебя есть какие-нибудь неотложные дела в другом городе? Куда ты собираешься ехать?
- Hе знаю. Hо уже светает, уже открылись городские ворота и двинулись в путь первые караваны. Ты слышишь - звенят бубенцы верблюдов! Когда до меня доносится этот звук, то словно джины вселяются в мои ноги, и я не могу усидеть на месте!
- Уходи, если так! - сердито говорила красавица, тщетно пытаясь скрыть слезы, блестевшие на ее длинных ресницах.- Hо скажи мне хоть свое имя на прощание.
- Ты хочешь знать мое имя? Слушай, ты провела ночь с Ходжой Hасреддином! Я - Ходжа Hасреддин, возмутитель спокойствия и сеятель раздоров, тот самый, о котором ежедневно кричат глашатаи на всех площадях и базарах, обещая большую награду за его голову. Вчера обещали три тысячи туманов, и я подумал даже - не продать ли мне самому свою собственную голову за такую хорошую цену. Ты смеешься, моя звездочка, ну, дай мне скорее в последний раз твои губы. Если бы я мог, то подарил бы тебе изумруд, но у меня нет изумруда,- возьми вот этот простой белый камешек на память!
Он натягивал свой рваный халат, прожженный во многих местах искрами дорожных костров, и удалялся потихоньку. За дверью громко храпел ленивый, глупый евнух в чалме и мягких туфлях с загнутыми кверху носами - нерадивый страж главного во дворце сокровища, доверенного ему. Дальше, врастяжку на коврах и кошмах, храпели стражники, положив головы на свои обнаженные ятаганы. Ходжа Hасреддин прокрадывался на цыпочках мимо, и всегда благополучно, словно бы становился на это время невидимым.
И опять звенела, дымилась белая каменистая дорога под бойкими копытами его ишака. Hад миром в синем небе сияло солнце; Ходжа Hасреддин мог не щурясь смотреть на него. Росистые поля и бесплодные пустыни, где белеют полузанесенные песком верблюжьи кости, зеленые сады и пенистые реки, хмурые горы и зеленые пастбища, слышали песню Ходжи Hасреддина. Он уезжал все дальше и дальше, не оглядываясь назад, не жалея об оставленном и не опасаясь того, что ждет впереди.
А в покинутом городе навсегда оставалась жить память о нем.
Вельможи и муллы бледнели от ярости, слыша его имя; водоносы, погонщики, ткачи, медники и седельники, собираясь по вечерам в чайханах, рассказывали друг другу смешные истории о его приключениях, из которых он всегда выходил победителем; томная красавица в гареме часто смотрела на белый камешек и прятала его в перламутровый ларчик, услышав шаги своего господина.
- Уф! - говорил толстый вельможа и, пыхтя и сопя, начинал стаскивать свой парчовый халат.- Мы все вконец измучились с этим проклятым бродягой Ходжой Hасреддином: он возмутил и взбаламутил все государство! Я получил сегодня письмо от моего старинного друга, уважаемого правителя Хорасанской округи. Подумать только - едва этот бродяга Ходжа Hасреддин появился в его городе, как сразу же кузнецы перестали платить налоги, а содержатели харчевен отказались бесплатно кормить стражников. Мало того, этот вор, осквернитель ислама и сын греха, осмелился забраться в гарем хорасанского правителя и обесчестить его любимую жену! Поистине, мир еще не видывал подобного преступника! Жалею, что этот презренный оборванец не попытался проникнуть в мой гарем, а то бы его голова давным-давно торчала на шесте посредине главной площади!
Красавица молчала, затаенно улыбалась,- ей было и смешно и грустно. А дорога все звенела, дымилась под копытами ишака. И звучала песня Ходжи Hасреддина. За десять лет он побывал всюду: в Багдаде, Стамбуле и Тегеране, в Бахчисарае, Эчмиадзине и Тбилиси, в Дамаске и Трапезунде, он знал все эти города и еще великое множество других, и везде он оставил по себе память.
Все расселись вокруг стола на террасе. За столом было трое детей: две девочки и мальчик. Они подвязали салфетки и тихо сидели, ожидая, когда им подадут суп. Владимир Ильич посматривал на них и тихонько разговаривал. Вот подали суп. Дети ели плохо, почти весь суп остался в тарелках. Владимир Ильич посмотрел неодобрительно, но ничего не сказал. Подали второе. Та же история: опять почти все осталось на тарелках.
-- А вы состоите членами общества чистых тарелок?-- вдруг громко спросил Владимир Ильич, обращаясь к девочке Наде, которая сидела рядом с ним.
-- Нет, -- тихонько ответила Надя и растерянно посмотрела на других детей.
-- А ты? А ты? -- обратился он к мальчику и девочке.
-- Нет, мы не состоим, -- ответили дети.
-- Как же это вы? Почему так запоздали?
-- Мы не знали, мы ничего не знали об этом обществе! -- торопясь говорили дети.
-- Напрасно. Это очень жаль! Оно давно уж существует.
-- А мы не знали!..-- разочарованно сказала Надя.
-- Впрочем, вы не годитесь для этого общества. Вас все равно не примут,-- серьезно сказал Владимир Ильич.
-- Почему? Почему не примут? -- наперебой спрашивали дети.
-- Как "почему"? А какие у вас тарелки? Посмотрите! Как же вас могут принять, когда вы на тарелках все оставляете?
-- Мы сейчас доедим! -- И дети стали доедать все, что у них осталось на тарелках.
-- Ну, разве что вы исправитесь, тогда попробовать можно. Там и значки выдают тем, у кого тарелки всегда чистые, -- продолжал Владимир Ильич.
-- И значки!.. А какие значки? -- расспрашивали дети. -- Как же поступить туда?
-- Надо подать заявление.
-- А кому?
-- Мне.
Дети попросили разрешения встать из-за стола и побежали писать заявление.
Через некоторое время они вернулись на террасу и торжественно вручили бумагу Владимиру Ильичу.
Владимир Ильич прочел, поправил три ошибки и надписал в углу: "Надо принять".
https://vk.com/free_ingria_diy ничо так придумали, отчасти даже по агоризму
