Я вот вспоминаю, как собирался стать героем в свой 30-й день рождения, и прихожу к выводу, что зря этого не сделал. Как бы могло хорошо получиться: ушёл из жизни ни днём позже, чем надо, в красивом окружении, весной, среди цветущих хризантем и сакур, под пение пробуждающихся цикад — всё как всегда мечтал. Вместо этого я не сдох, уехал обратно в сраную рашку, где жизнь хуже смерти, постоянно приходится бороться с бессмысленностью существования, и, главное, понятно, что лучшие годы прошли и больше ничего хорошего в жизни уже не светит. Опять же, если бы я сдох тогда, в октябре 2012, я бы не дожил до последнего спазма говнорашки, до идиотской олимпиады, до позора Крыма и трагедии Донбасса, до массового помешательства пидорах, до осознания, что мир катится в пропасть, а оставшиеся адекватные люди ничего не могут сделать, чтобы остановить безумие. Подумать только, я бы мог умереть с верой, что не всё так плохо. Вместо этого я живу, вижу это всё вокруг себя и мне хочется на стену лезть от беспомощности. Хоть бы найти хоть какой-нибудь осмысленный путь, хоть какое-нибудь дело, которое могло бы помочь — так ведь хуй там, не найдёшь. Почему, блядь, я не сдох в такой удобный момент?

http://www.colta.ru/articles/theatre/5194

Очень сильно ругают власть, но при этом относятся к ней как к атмосферным явлениям: вот идет дождь или пошел снег — с этим же ничего нельзя сделать, так — значит, так.

Или село Кукобой. Его жителям в самом начале XX века один меценат решил подарить два миллиона рублей, за один миллион он построил больницу, школу, приют, а как потратить другой, он предложил выбирать им: что строить — железную дорогу или храм? Жители от железной дороги отказались: «по ней же к нам бесы приедут». И выбрали храм. Так в селе Кукобой построили громадный храм в псевдорусском стиле, строил его питерский архитектор, материалы везли из Финляндии, Германии. В 1912 году строительство закончили, храм освятили, а после революции те же самые люди, что выбрали храм, а не дорогу, чтоб «бесы по ней не приехали», его и разорили, нагадили в алтаре, устроили там атеистический клуб с танцами, а потом склад. И только потому, что место это очень далеко от железной дороги, да и материалы были заграничные, его не смогли уничтожить совсем. А сегодняшние жители этого села, поняв, что одним храмом туристов привлечь нельзя, решили заработать иначе и открыли Музей Бабы-Яги. И вот с одной стороны — Спасский собор, а с другой — пляшут кикиморы. Батюшку, что служит в этом храме, — интеллигентного, скромного, из Москвы — я спрашиваю: а вам не завидно, что другие служат в столице, ездят на иномарках, с золотыми часами, а вы тут — рядом с Бабой-Ягой? Он отвечает честно — завидно!

В 1999 году Виктор Татаринцев, будучи тогда первым секретарем посольства РФ в Стокгольме, устроил, как считает полиция Швеции, пожар в заповеднике Тюресё. В период сильной засухи, когда было запрещено разведение огня, Татаринцев отправился в заповедник с женой пожарить сосисок. Камера полицейского вертолета зафиксировала, как после начала распространения огня чета Татаринцевых бежит с места происшествия, прыгает в лодку и пытается покинуть заповедник. Впрочем, на другой стороне озера их встретила полиция, которой первый секретарь рассказал, что хотел «есть сосиски холодными», несмотря на наличие гриля с собой, и избежал ареста, воспользовавшись дипломатическим иммунитетом. В результате пожара в заповеднике выгорело 40 квадратных километров леса, а тушили его 60 пожарных и два вертолета. Татаринцева сослали в Москву, а потом в Исландию во избежание скандала.

Не нашёл. И из Швеции он уехал в 2002 году только.

http://www.novayagazeta.ru/society/65760.html

Вот вы, когда входили ко мне, столкнулись с молодым человеком и его папой. Молодому человеку — 25 лет. Двадцать из них — он наш пациент. Все эти годы его лечили, не понимая диагноза. И только совсем недавно в мире были открыты новые гены, изменения которых могут иметь сходную картину с теми изменениями в организме, от которых он страдает. Через 20 лет после того, как я впервые увидел его больным малышом, мы смогли поставить правильный диагноз. Сегодня мы уже знаем, как это лечить.

Например, российская компания «Верофарм» предлагает свой препарат под названием «Аспарагиназа» для лечения лимфобластных лейкозов. Зарубежный аналог, который, конечно же, дороже, и у детей, и у взрослых является ключевым, базовым в терапии. Это — белковый препарат, который нарабатывается в бактериальных культурах. Соответственно, российский продукт не попадает ни под какие законы о дженериках, он, как биоаналог, должен подвергаться клиническим испытаниям для выявления эффективности, токсичности, с долгосрочной оценкой выживаемости, и так далее. Но этот препарат, не пройдя таких испытаний, зарегистрирован! Даже в Москве представители «Верофарма» ходили по больницам — братки такие, которые пугали врачей, гнули пальцы и намекали на неприятности, если по поводу их препаратов будет сказано что-то не то. Может быть, они произвели замечательное лекарство, вопрос-то в том, что это не может приниматься на веру. И я не обязан рисковать здоровьем тяжелобольных детей. Процесс лечения лейкозов включает в себя много этапов, он основан на многих препаратах — от семи до десяти. И выпадение эффективности одного препарата может сказаться далеко не сразу, может, через года два-три, а бывает, что и через 7 лет, и это выразится в рецидиве рака. Существуют способы доказательства, есть для таких исследований лабораторно-экспериментальные базы, но российские компании идут напролом. Конечно же, деньги большие, а главное — легкие.