// Вот это тоже по-любому надо запостить:

Русского простолюдина бьют в жизни так же часто, как и приветствуют. Для общественного воспитания сего народа, не столько цивилизованного, сколько приученного соблюдать этикет, в равных дозах и с равной действенностью отвешиваются и розги (в России розги — это нарезанные длинные прутья), и поклоны; быть битым может быть в России лишь человек, принадлежащий к определенному классу, и бить его может лишь человек из другого, тоже определенного класса. Дурное обхождение здесь упорядочено не хуже таможенных тарифов; все это напоминает свод законов Ивана Грозного.(216) Здесь уважают кастовое достоинство, но до сих пор никто не подумал ввести ни в законодательство, ни даже в обычай достоинство человеческое. Вспомните, что я вам писал об учтивости русских из всех слоев общества. Предоставляю вам самому поразмыслить над тем, чего стоит сия воспитанность, и ограничусь лишь пересказом нескольких сцен из тех, что всякий день разворачиваются у меня на глазах. Идя по улице, я видел, как два кучера дрожек (этого русского фиакра) при встрече церемонно сняли шляпы: здесь это общепринято; если они сколько-нибудь близко знакомы, то, проезжая мимо, прижимают с дружеским видом руку к губам и целуют ее, подмигивая весьма лукаво и выразительно, такова тут вежливость. А вот каково правосудие: чуть дальше на той же улице увидел я конного курьера, фельдъегеря либо какого-то иного ничтожнейшего правительственного чиновника; выскочив из своей кареты, подбежал он к одному из тех самых воспитанных кучеров и стал жестоко избивать его кнутом, палкой и кулаками, удары которых безжалостно сыпались тому на грудь, лицо и голову; несчастный же, якобы недостаточно быстро посторонившийся, позволял колотить себя, не выказывая ни малейшего протеста или сопротивления — из почтения к мундиру и касте своего палача; но гнев последнего далеко не всегда утихает оттого, что провинившийся тотчас выказывает полную покорность.
   Разве не на моих глазах один из подобных письмоносцев, курьер какого-нибудь министра, а может быть, разукрашенный галунами камердинер какого-нибудь императорского адъютанта, стащил с козел молодого кучера и прекратил избивать его, лишь когда увидел, что лицо у того все залито кровью? Жертва сей экзекуции претерпела ее с поистине ангельским терпением, без малейшего сопротивления, так, как повинуются государеву приговору, как уступают какому-нибудь возмущению в природе; прохожих также нимало не взволновала подобная жестокость, больше того, один из товарищей потерпевшего, поивший своих лошадей в нескольких шагах оттуда, по знаку разъяренного фельдъегеря подбежал и держал поводья упряжки сего государственного мужа, покуда тот не соизволил завершить экзекуцию. Попробуйте в какой-нибудь другой стране попросить простолюдина помочь в расправе над его товарищем, которого наказывают по чьему-то произволу!.. Но чин и одеяние человека, наносившего удары, доставляли ему право избивать, не зная жалости, кучера фиакра, эти удары получавшего; стало быть, наказание было законным; я же на это говорю: тем хуже для страны, где узаконены подобные деяния. Рассказанная мной сцена происходила в самом красивом квартале города, в час гулянья. Когда несчастного наконец отпустили, он вытер кровь, струившуюся по щекам, спокойно уселся обратно на козлы и снова пустился отвешивать поклоны при каждой новой встрече со своими собратьями.
   Каков бы ни был его проступок, из-за него не случилось, однако, никаких серьезных происшествий. Вся эта мерзость, заметьте, здесь совершенно в порядке вещей и происходила в присутствии молчаливой толпы, которая не только не думала защищать или оправдывать виновного, но не осмеливалась даже задержаться надолго, чтобы поглазеть на возмездие. Нация, которой управляют по-христиански, возмутилась бы против подобной общественной дисциплины, уничтожающей всякую личную свободу. Но здесь все влияние священника сводится к тому, чтобы добиваться и от простого народа, и от знати крестного знамения и преклонения колен. Несмотря на культ Святого Духа, нация эта всегда обнаруживает своего Бога на земле. Российский император, подобно Батыю или Тамерлану, обожествляется подданными; закон у русских — некрещеный.
   Всякий день я слышу, как все нахваливают кроткие повадки, мирный нрав, вежливость санкт-петербургского люда. Где-нибудь в другом месте я бы восхищался подобным покоем; здесь же мне видится в нем самый жуткий симптом той болезни, о которой я скорблю. Все так дрожат от страха, что скрывают его за внешним спокойствием, каковое приносит удовлетворение угнетателю и ободрение угнетенному. Истинные тираны хотят, чтобы все кругом улыбались. Ужас, нависающий над каждым, делает покорность удобной для всех: все, и жертвы, и палачи, полагают, что не могут обойтись без повиновения, которое только умножает зло — и то, что чинят палачи, и то, что терпят на собственной шкуре жертвы.

// а дальше там про ментов, которые забили до смерти какого-то лодочника практически у всех на виду и среди бела дня. Вообще, чем больше читаешь эту книжку, тем понятнее становится, что рашка во все времена, как бы она ни называлась, в сущности своей не меняется. И не изменится, пока она остаётся рашкой в имперских границах.

ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН ЛЕВИАФАН

Короче, время идет.

Тяночки, по которым ты жалкие лет пять назад сох и пиздострадал (и которых так и не добился) уже не такие мечтательно-наивные как раньше. Медленно, но они начинают стареть. Это не так заметно, но что-то уже есть. Какие-то подруги или друганы выходят замуж, у кого-то дети уже родились. В 90% эти люди для тебя уже потеряны. Общие старые мемчики забываются, новых не предвитится, равно как и тем для разговора.

Родители стареют еще стремительней. А ведь у кого-то из твоих ровестников их уже нет. Это же вообще мегахуево, если ты плохо за свою жизнь узнал мамку или батю, о чем они мечтали, чем жили итд. А лучше уже не узнаешь, потому что кого-то из них уже может и не быть.

Да хуле тут говорить - у тебя самого начинают появляться морщины на лбу, а мозг уже не может так быстро вгрызаться в задачи как в 18 лет.

Чаще задумаешься стоит ли как раньше сычевать дома и дрочить байтики/настраивать емакс etc. Или о проебаных возможностях. Или упущеных людях.

Короче, хуй знает что с этим всем делать. Можно конечно себя обманывать, что ты всегда будешь молодым, энергичным, потому что доживешь до того времени когда таблетку для бессмертия.
Может и придумают, хуле.

А может и нет. И неизвестно, что станет с твоим "я" после смерти. Может, конечно, атман, который превратил кусок мяса в твоей голове в то, что породило сознание, и переместится в куда-нибдь еще. Но нейрончики, образующие твою память отомрут, умственная деятельность закончится. Короче, собой быть ты точно перестанешь.

Вот что я понял точно - так это то, что надо помогать людям, которые тебе небезразличны, становиться лучше. Ну и не откладывать то, о чем мечатешь, напотом.

Короче, такое.