В доме было темно. Когда наши глаза привыкли к отсутствию света, в темноте медленно проступили очертания комнаты — точно забытые воспоминания, приближающиеся сквозь туман. Она стояла в центре комнаты и вращалась, вытянув руки и сгребая пальцами воздух, словно колдунья, собирающая сокрытый мир, всасывая мою сущность в себя ртами, прорезанными в кончиках ее пальцев. Постепенно нам обоим открывалось, как слаб я был без нее. Выпотрошенные кожурки тел, которые я сбросил, висели по всему дому на крючьях, укрепленных в балках потолка, стекая струйками, плавясь в замкнутой тьме и духоте и насыщая воздух запахом своего распада, будто засохшие лилии в гниющем саду. Сестра сбросила халат на пол. Ее плоть вырастала из отбросов и крови, играя радугой, как ночной цветок, вытягивающийся к луне. Она танцевала нагая среди потрохов, мусора и пивных бутылок, словно переходила вброд вспененное красное море. Аромат ее внутренностей просачивался из-под ее кожи в затхлую атмосферу комнаты, постепенно нарастая и вытесняя запах моего ничтожества знакомым бальзамом ее желез — ароматом, столь близким к запаху моего собственного тела, что меня влекло к нему, как насекомое к царице. Ее лицо излучало матовое сияние, будто магический шар, поглощающий свет и тепло окружающего мира. Я впадал в нее, как поток. Энергию моего тела струей засасывали ее глаза. Она вытянула руки и окутала меня поцелуем, который одновременно иссушил меня и наполнил сочащимся теплом ее жизни. Ее язык бархатным слизнем заползал мне в рот, как в нору, потом змеился вниз по горлу в мое нутро, чтобы свить там гнездо и расти в нем. Она расстегнула мои штаны, напевая на ухо ту самую песенку, которую пела мне, когда мы были детьми, — как тайный, давно забытый зов. Моя обнаженная эрекция пылала, упираясь в холодную влажную кожу ее живота. Ее сила укрепляла меня. Она пробралась в меня и извивалась во мне. И когда первые спазмы моей горячей белой жидкости изверглись, она взяла меня в руки и направила поток по своему животу. Размазывая его вверх по грудям, шее и лицу, она запечатывала себя в коре второй кожи, как в только что выделившемся из желез насекомого коконе прямо посреди лишенного солнечного света леса колышущейся плоти. Мы забили дверь нашего дома изнутри. Она питается мясом и кровью, растущими повсюду вокруг нас. Солнце струится сквозь задернутые шторы, как моча. Она пробирается вслепую через мои жилы, минируя меня. Я безвольный предмет, но я оживаю, когда она прикасается ко мне. Каждый раз, когда она кончает, все меньше от меня остается в моем теле. Скоро я буду пуст: мертвая кожура обвисшей кожи — такая же, как и другие. Звуки шоссе и самолетов, пролетающих над нами, отдаются в стенах и пропитывают внутренности этого дома наслаждением. Мы кончаем, внедряясь в нутро этого мира, и он кричит. Я двигаюсь в ней, и мне хорошо. Я — живой, я наполнен любовью, рассеивающейся, как пар дыхания, повисающий в холодном воздухе. Моя сестра вдыхает меня в свое тело, переваривая меня.