Температура поднялась почти до 40, мозг настолько раскалился, что хотелось его вытащить и положить под струю холодной воды. Суставы и мышцы ломило, тело как бы ещё мне принадлежало, но подчинялось уже плохо - в своё время подняться на Килиманджаро было легче, чем тогда дойти до туалета. Странное состояние: я лежал в полубреду, осознавая, что нахожусь в полубреду. Перед глазами почему-то все время стояли одни и те же кадры из документальной советской кинохроники: маленький мужичок в кирзачах и телогрейке по грязи ведет высокого человека на расстрел. Вот он подводит его к заранее вырытой яме и из пистолета стреляет в затылок. Высокий начинает оседать, но куда-то в сторону, мимо ямы. И тогда маленький заботливо, почти нежно, подхватывает его подмышки и направляет туда куда надо. Мол, куды ты милок? Давай-ка падай в ямку. Мерзкая, грязная, липкая смерть в холодной, сырой глине. На меня накатывали волны ненависти: ох, если бы мне попался сейчас этот мужичонка! Я бы резал его живьем на мелкие куски и наслаждался воплями. Нет, не за то, что он кого-то убил. Ведь, кто знает, ведь возможно расстрелянный тоже был конченый гад, погубивший множество народа. Может он даже насиловал и убивал детей? Но этого нам уже не узнать. Мой воспалённый мозг возненавидел мужичка за то, что он подхватил свою падающую жертву, за это отвратительное движение, доказывающее, что он уже много раз выполнял свою мерзкую работу. А получить такую работу могла только самая последняя сволочь. Сценку расстрела в эту ночь мне «показали» примерно 150 раз и я описал свои впечатления исключительно для того, чтобы проиллюстрировать, что может происходить с мозгом во время острого периода заболевания.